Джек сидел за большим деревянным столом и курил. В его кабинете всегда пахло терпким табаком, и те времена, когда едкие клубы дыма не вырывались из его легких остались где-то далеко за бортом прожитых лет. Но в этот раз дым казался особенно горьким.

"Джин опять попросил у тебя в долг". – думал он о своем брате, дверь за которым хлопнула пять минут назад.

Он пылко любил своего брата, и никогда не отказывал ему в деньгах. Но дело было вовсе не в них. Чувство вины – вот что проедало душу Джека изнутри. И каждый раз, когда Джин приходил просить подачку, Джек ненавидел себя.

Он был успешным врачом. Единственным в Городе детским педиатром. “Целитель детских душ” – наградила его шутливым прозвищем супруга. Кроме милой Елены, у него было двое замечательных детей – и даже это терзало сердце Джека.

"Мари вот-вот родит ребенка. – вспомнил он о жене Джина. – И как же им быть. Прозябать, только уже втроем?"

Выпустив последний клубок серого дыма, Джек затушил сигарету и достал из стола несколько ампул.

"Ты делаешь это ради него". – сжав зубы напоминал себе Джек, наполняя шприц прозрачной жидкостью.

Родители Джека и Джина не были богаты. Отец – клерк, мать – кассир. И судьба повернулась таким ребром, что средств на образование хватило только на старшего – Джека. Эта и была та самая вина, которую так болезненно переживал он всю свою жизнь. Окончив медицинский, его жизнь пошла в гору. Джин же все больше тянулся к бутылке. Несколько лет назад, когда бытие брата висело на волоске, Джек придумал чудовищный план. В то время, отчаявшись, его братишка попробовал поприще гробовщика. Но и там дела у него не завязались.

- А если ты поступишь хитрей? Если выберешь более узкий профиль? – Спросил его Джек одним вечером, когда братец вновь попросил взаймы.

- Более узкий? По-моему уже некуда. – Отмахнулся тогда от него Джин. – Что, трупы животных хоронить?

- Ну, зачем животных? Детишек почивших, ведь и такое случается.

И тем вечером страшный план был рожден. Подобно склизкому монстру, он выбрался из самых темных недр души Джека, с другой же стороны - его родителем была любовь.

Джин принялся сколачивать маленькие гробики, и раз в две-три недели, Джек делал “волшебный укол”, отправляя тем самым очередную крохотную душонку на небеса. Для своих промыслов выбирал он бедняков и уличных шлюх, приходивших со своими кричащими чадами к нему на прием. Схема была проста: Джек вводил препарат, дите засыпало вечными снами, Джин сколачивал гроб, а социальная служба оплачивала его работу. Со временем дела его брата поправились, но вот моральность совсем уж изводила Джека. Конечно же, про черный его промысел, кроме него самого никто и не знал. И брату своему он объяснял, что детская смертность – не такое уж и редкое явление, однако собственной душе соврать не получалось.

- Бедняки себя прокормить не могут, так зачем же им дети. – Старался он цинично вырвать впивающиеся в сердце ростки совести.

Шприц с ядом лег на стол. Через минуту придет посетитель, какая-то бедняга из гетто, и его руки оборвут еще одну жизнь. Это было не легко, но Джек знал - он справится. Не раз уже справлялся.

- Здравствуйте. Проходите. – Где-то говорил его голос, но мысли его были далеки.

Лож давалась ему хорошо, и порой казалось, что черные мысли рождаются тем, другим Джеком – порождением искренней любви к брату.

- Ваш малыш смертельно болен. Простите. – Добавил он, когда жидкость из стеклянного шприца потекла по венам младенца.

- Но? Как? Как такое может быть? – В сотый раз слышал он удивление несчастной матери.

- Простите, мне очень жаль. – И в сожаление его не было притворства.

- Да нет, вы не понимаете. Это не мой ребенок. Меня попросили. – Вдруг произнесла женщина.

- А чей же? – Непонимающе уставился на бродягу Джек.

- Мари, жена гробовщика, вашего брата. Она хотела... Хотела сделать вам сюрприз.

Роковые слова еще долго висели в надломившемся разуме Джека. Еще долго – до самой его смерти в белых палатах, он слышал их, эхом отражающихся от гладких стен.